Первые итоги 2026 года: успеет ли Казахстан использовать окно возможностей 2025-2035?

Начало 2026 года Казахстан встречает в режиме осторожной финансовой перезагрузки. Логика первых цифр показывает: этот год может стать как началом периода сжатия, так и отправной точкой для нового этапа роста. Какова логика властей на этом этапе? Попробуем разобраться.

Дамир Мусин — управляющий партнер Atlas Partners

Курс на жесткие правила игры

Вступил в силу новый Налоговый кодекс, НДС вырос с 12% до 16%, порог обязательной постановки на учет понижен до 10 000 МРП. Это означает, что в орбиту администрирования попало значительно больше количество малого бизнеса, и возможно, среднего — с учетом возможного дробления. Параллельно сохраняется высокая базовая ставка 18%, инфляция держится на уровне 12,2% в годовом выражении, а Национальный банк объявляет о намерении изолировать из банковской системы до 3,9 трлн тенге через повышение минимальных резервных требований и дополнительно сформировать около 500 млрд тенге капитального буфера.

Это уже не просто «последовательная стратегия», а довольно жесткий разворот к режиму финансовой дисциплины. Государство одновременно

• повышает налоговую нагрузку,
• удерживает базовую ставку на уровне 18%,
• усиливает администрирование НДС,
• изымает ликвидность и
• повышает фискальное давление на банки.

Совокупный эффект — сжатие денежного предложения и перераспределение финансовых потоков.

Это похоже на условия зрелых рынков — европейских, американских, восточноазиатских, — но с важной оговоркой. Там жесткость финансовых правил сочетается с

• глубиной капитальных рынков,
• развитой конкуренцией,
• наличием длинных денег,
• предсказуемой судебной системой и
• устойчивыми институтами.

Высокая ставка и строгие нормативы работают, потому что есть масштаб рынка и доверие к правосудию. В Казахстане же одновременно происходит ужесточение правил и сокращение ликвидности при все еще формирующейся институциональной базе.

Сжатие под давлением

Наше государство посылает однозначные сигналы о том, что финансовый сектор должен перестроиться: повышение КПН для банков, ужесточение норм по потребительскому кредитованию, налогообложение государственных ценных бумаг и разовый налог на доходы от них. Бюджет рассчитывает получить более 500 млрд тенге, но цена вопроса здесь — изменение модели поведения банков.

С какой целью это делается? Вероятно, государство делает ставку на то, что при ухудшении условий для безрисковых операций и потребкредитования банки пойдут в финансирование бизнеса. Это логично, но не обязательно сработает. В развитых экономиках переход к «кредитованию реального сектора» происходит

• при наличии достаточного числа качественных проектов,
• прозрачной отчетности и
• защищенности прав кредиторов.

Без этих элементов деньги могут не ускориться, а просто замедлиться.

Таким образом, 2026 год — это не просто курс на стратегию «жить по средствам». Это управляемое сжатие под давлением: налоговым, монетарным и регуляторным одновременно. Экономику сознательно уменьшают в скорости оборота денег, в доступности ликвидности, в пространстве для быстрых решений.

Какова цель? Возможно, возвращение управляемости и устойчивости макросистеме. А это у нас в дефиците. Если смотреть без эмоций, действия правительства выглядят как попытка перезагрузить макроэкономическую модель:

• снизить инфляцию до однозначных значений вместо 12% сейчас,
• охладить потребительское кредитование как один из источников инфляции и долговой нагрузки домохозяйств,
• сбалансировать бюджет без избыточной зависимости от трансфертов из Нацфонда,
• вернуть банкам стимул работать с реальным сектором.

Ставка делается на достижение устойчивости уже к концу года.

Однако у такой политики есть и обратная сторона — инвестиции замедляются, проекты проходят более жесткий отбор. Ограничение ликвидности и высокая стоимость капитала неизбежно делают частный сектор более осторожным, а банки — более избирательными в риске.

Риски 2026-го

Первые цифры 2026 года уже позволяют увидеть общий контур изменений в экономике.

По итогам января

• налоговые поступления составили 941,8 млрд тенге при плане 851,3 млрд — перевыполнение на 10,6%;
• Корпоративный подоходный налог принес 436,4 млрд тенге (+4,2% к плану).

Но есть и условно негативные показатели: НДС собран лишь на 249,9 млрд при прогнозе 311,8 млрд — недоисполнение почти на 20%. При амбициозной цели собрать в 2026 году 10 трлн тенге НДС (на 53,8% больше, чем в 2025-м) это выглядит как сигнал напряжения.

Доходы бюджета в целом составили 1,27 трлн тенге при плане 1,34 трлн (-5,8%), расходы отстают на 17,1%. Дефицит оказался ниже ожиданий — 60,5 млрд против планируемых 260 млрд, ненефтяной дефицит — 315,2 млрд вместо 666 млрд. Но реальный тест устойчивости начнется во втором и третьем кварталах.

Эту двойственность первых результатов 2026 года отражают и индикаторы деловой активности:

• PMI (Purchasing Managers’ Index) сферы услуг поднялся до 50,5 пункта — сектор вышел в зону роста после четырех месяцев стагнации,
• но рост сопровождался самым резким с 2019 года скачком цен на услуги.
• Композитный PMI остается ниже 50 — 49,7 пункта, промышленность тянет показатель вниз. Бизнес адаптируется, но осторожность сохраняется.

Важно понимать: сама по себе стабилизация не является конечной целью. Текущая жесткость лишь подготовка, выравнивание макропараметров перед ускорением экономики.

Ужесточение регулирования — только подготовка

Интересно, что текущий период «охлаждения» экономики коррелирует с уникальным, беспрецедентным окном возможностей для стран Центральной Азии и Каспийского региона, которое открылось на фоне

• перестройки глобальных торговых потоков и
• растущего спроса на сырье и новых поставщиков.

Важно понимать, что окно открыто лишь на ограниченный период — 2025-2035 годы. Об этом говорится в исследовании консалтинговой компании Boston Consulting Group (BCG).

У Казахстана в рамках региона очень хорошие позиции. Мы уже сегодня формируем около 60% совокупного ВВП региона ($440 млрд) и привлекаем 75% иностранных инвестиций за последнее десятилетие. Более 50% трудоспособного населения имеют высшее образование, 36% — техническое и профессиональное.

Однако, чтобы воспользоваться возможностями «окна», в 2025-2029 годах Казахстану потребуется дополнительно $94 млрд инвестиций.

Здесь и появляется напряжение между текущим курсом и окном возможностей.

Как извлечь пользу из последних лет большой нефти?

В 2025 году ВВП страны превысил 300 млрд долларов при росте около 6,5 процента. Это масштаб, который позволяет финансировать структурные реформы, пока нефтяной сектор еще формирует значительную часть экспортной выручки и бюджета.

Ближайшие 7-10 лет — последний период, когда нефтяные доходы еще позволяют профинансировать глубокую трансформацию экономики. Если использовать их правильно, можно построить новую структуру экспорта и занятости. Если нет, то через 5-7 лет сокращение нефтяной ренты станет реальным ограничением для бюджета и роста.

Значит, уже сейчас нужно расставить правильные приоритеты в экономики для кратного роста. И мировая история знает примеры таких стратегий.

• Южная Корея в 1960-е сделала ставку на электронику, судостроение и машиностроение, и за 30 лет увеличила ВВП на душу населения более чем в 20 раз.
• Сингапур, сосредоточившись на логистике, нефтехимии и финансовых услугах, довел ВВП на душу населения до уровня более 80 тыс. долларов.
• Япония после войны последовательно поддерживала автомобильную и электронную промышленность, которые к 1980-м обеспечивали значительную долю экспорта.

Концентрация ресурсов на одном- двух направлениях позволяет создать глобально конкурентные отрасли, вместо рассеивания капитала.

Важно понимать, что огромную роль в этих прорывных проектах играла именно частная инициатива. Компании мирового уровня формируются прежде всего как частные структуры при поддержке государства, а не как административные проекты:

• В Южной Корее крупнейшие чеболи остаются частными корпорациями, обеспечивают значительную долю экспорта страны, привлекают капитал на международных рынках и несут полную рыночную ответственность за результат.
• В Германии ведущие промышленные группы также являются частными компаниями и работают в условиях строгой антимонопольной политики и прозрачного регулирования.

Офтейки и софинансирование: как выстроить отношения государства и частного бизнеса для прорыва?

Государство в вышеупомянутых моделях создает инфраструктуру, финансирование и экспортную дипломатию, но не подменяет предпринимательский риск и конкуренцию. Страны, где крупные компании изолированы от рынка и защищены от соперников, как правило, демонстрируют более низкую производительность и слабую экспортную динамику. Экономический прорыв происходит там, где масштаб частного бизнеса сочетается с жестким корпоративным управлением и рыночной дисциплиной.

В этой логике государственная поддержка должна быть не прямой заменой рынка, а инструментом снижения системных рисков на этапе запуска или масштабирования проектов. Один из таких инструментов — формирование предсказуемого спроса через долгосрочные контракты. Долгосрочные государственные оффтейк контракты доказали эффективность в ряде стран:

• В США государственные закупки оборонной и аэрокосмической продукции стали основой для роста высокотехнологичных компаний, а федеральные заказы сыграли ключевую роль в развитии полупроводниковой индустрии.
• В Германии долгосрочные контракты в сфере возобновляемой энергетики через гарантированные тарифы позволили создать крупный сектор оборудования для ВИЭ. Предсказуемый спрос снижает риски для инвесторов и банков, ускоряя запуск новых производств. Важно, чтобы такие механизмы были прозрачными и конкурентными.

Поддержка малого и среднего бизнеса через гарантии и софинансирование показывает лучшие результаты, чем простое субсидирование ставок. В Германии государственный банк KfW ежегодно финансирует десятки миллиардов евро через гарантии и льготные кредиты, поддерживая инновационные компании и экспорт. В США Администрация малого бизнеса через гарантийные программы ежегодно обеспечивает кредитование на десятки миллиардов долларов, снижая риски банков.

Слабые места казахстанских аналогов

В Казахстане есть аналогичный инструмент — «Фонд развития предпринимательства «Даму». Да, он играет ключевую роль в поддержке малого и среднего бизнеса, но на практике сталкивается с рядом системных проблем. Задержки с выплатой субсидий по кредитам становятся регулярными, особенно в начале года. Процедурная зависимость от бюджетного финансирования и перенос средств от республиканского бюджета к самому фонду негативно отражается на предпринимателях, которым перечисления нужны своевременно для оборотного капитала и инвестиций.

При этом ключевой инструмент поддержки, субсидирование процентных ставок, иногда приводит к ситуации, когда предприниматели зарабатывают на разнице между высокой рыночной ставкой и субсидированной, используя в качестве обеспечения денежные депозиты. По сути, это превращает поддержку в арбитражную операцию, а не в стимулирование производства или экспорта.

Для МСБ более реалистичной стратегией выглядит встраивание в конкретные международные цепочки стоимости. Казахстану не обязательно создавать полный цикл в каждой отрасли. Достаточно занять устойчивые позиции в нескольких сегментах, будь то автокомпоненты, химия, продовольственные ингредиенты, или продукция из металла. Для этого потребуется

• системная торговая дипломатия,
• аналитика внешних рынков и
• снижение внутренних барьеров для конкуренции.

Казахстанское содержание должно стать приоритетом на высшем уровне

Принципиально важно закрепить принцип, при котором финансирование со стороны казахстанских банков и институтов развития сопровождается обязательным требованием по казахстанскому содержанию в реализуемых проектах. Речь не о формальной отчетности, а о реальном участии местных производителей, подрядчиков и поставщиков в цепочке создания стоимости.

Подобные механизмы широко применяются в развитых экономиках:

• в США при реализации инфраструктурных программ действует принцип Buy American, который закрепляет приоритет национальных производителей при использовании федеральных средств;
• В Канаде и странах ЕС в рамках государственных закупок также предусмотрены требования локализации или критерии добавленной стоимости внутри страны;
• Южная Корея в период индустриализации активно связывала доступ к льготному финансированию с выполнением экспортных обязательств и развитием внутренних производственных цепочек.

Такая связка финансовой поддержки и локализации стимулирует создание рабочих мест, передачу технологий и рост налоговой базы, превращая кредитные ресурсы в инструмент промышленной политики, а не просто в источник ликвидности.

Ключевые факторы системного роста

Отметим, что долгосрочное ускорение экономики определяется не разовыми мерами стимулирования, а структурными условиями — масштабом рынка, качеством институтов и предсказуемостью правил игры. Именно эти параметры формируют среду, в которой капитал принимает решение оставаться и расти.

Во-первых, региональная интеграция многократно увеличивает экономический масштаб. Страны ASEAN за последние десятилетия увеличили взаимную торговлю до сотен миллиардов долларов, что стало одним из драйверов роста региона с совокупным ВВП более 3 трлн долларов. Европейский союз, создав единый рынок, обеспечил свободное движение товаров и капитала, что повысило производительность и инвестиции в промышленность. Для Казахстана кооперация с соседями способна расширить рынок и сделать проекты более привлекательными для международных инвесторов. Без масштаба трудно формировать отрасли мирового уровня.

Во-вторых, институциональная устойчивость напрямую влияет на стоимость капитала. В странах ОЭСР защита прав собственности и независимые суды способствуют более низким процентным ставкам и более высокой инвестиционной активности. Например, в странах с высоким уровнем верховенства права доля инвестиций в ВВП стабильно превышает 20%, тогда как в экономиках с институциональными рисками инвестиционная активность ниже. Предсказуемая правовая среда снижает премию за риск и ускоряет приток капитала в производство.

В-третьих, человеческий капитал, уже заложенный как ценность в новую Конституцию Казахстана, также должен стать ключевым фактором долгосрочного роста. Финляндия и Южная Корея, инвестируя в образование и технические специальности, сумели создать конкурентоспособные технологические отрасли. В Южной Корее доля расходов на исследования и разработки превышает 4 процента ВВП, что поддерживает высокую добавленную стоимость экспорта. В Израиле аналогичный показатель находится на уровне около 5 процентов ВВП, что сделало страну одним из мировых лидеров в сфере технологий. Образованное население становится драйвером индустриальной модернизации только при наличии доступа к рынкам и капиталу.

В-четвертых, оптимальная траектория сочетает макрофинансовую устойчивость и активную промышленную политику. После кризисов 1990-х Южная Корея одновременно усилила банковское регулирование и активно поддержала экспортные отрасли, что позволило быстро восстановить рост. Германия после глобального кризиса 2008 года сохранила бюджетную дисциплину и поддержала промышленный сектор через программы модернизации. Страны, которые сочетают стабильность и стратегическое инвестирование, демонстрируют более устойчивый долгосрочный рост. Именно такой баланс может превратить текущую фазу охлаждения в подготовку к ускорению.

Как ускориться, ограничивая рост?

Если 2026 год для Казахстана станет исключительно годом сжатия ликвидности, ужесточения администрирования и дисциплины, наверняка замедлится инвестиционный импульс. И это в момент, когда глобальные цепочки поставок перенастраиваются, требуются новые проекты.

Главный вопрос сейчас не в том, насколько жесткой окажется политика 2026 года. Главный вопрос в том, что будет после нее. Финансовая дисциплина сама по себе не создает новую модель роста. Она может стабилизировать систему, снизить инфляцию, вернуть управляемость бюджету, но если за этим не последует стратегическое движение вперед, страна рискует получить аккуратную, но затяжную стагнацию.

Эра нефти действительно приближается к структурному перелому. Вопрос не в том, закончится ли она, а в том, успеет ли Казахстан за оставшееся время создать новые источники валютной выручки и занятости. Именно решения, принятые в 2026 и последующих годах, определят, станет ли нынешнее охлаждение этапом подготовки к рывку или началом долгого замедления.